Армейские блудни. Ярослав

Категория: Гомосексуалы

Я Р О С Л А В

(«Армейские блудни»-3)

… Моя армейская служба подходила к концу, но это событие, с большим экстазом ожидаемое каждым, кто собирается на дембель, никак не веселило меня. После знакомства со Стасиком во мне нарастало смутное чувство волнения. Тревожил единственный вопрос: что все-таки будет с ним, моим непревзойденным партнёром в сексе, когда мы расстанемся? И уже не раз я пробовал откровенно побеседовать с ним об этом щекотливом моменте, даже предлагал отыскать достойную подмену для себя: ведь не так просто повстречать в нашем подразделении парня, который будет хорошим ассистентом и реальным другом, не кинет в тяжелую минутку и не бросит в неудаче! А главное — не окажется из категории тех, кто отыскивает в сексе только свою выгоду либо готов удовлетворить желания хоть какого первого встречного…

Стасик только отмахивался — дескать, твоя-то какая забота? Не дрейфь, Валерка: вот я же с тобой «наощупь» познакомился, без всякой сторонней помощи? — означает, и с другим как-нибудь да сумею отыскать подходящий контакт!

Тем временем я всё-таки присмотрел 1-го «юного бойца» из второго взвода — в казарме мы были практически соседями с ним. Ну и в поведении его иногда приметны были какие-то «странности». Юноша этот — Ярослав — светлый и рослый белорус, молодцевато-подтянутый и неразговорчиво улыбающийся, не выпускал нас со Стасом из виду и всегда, вроде бы ненароком, оказывался поблизости, когда никого другого не было вокруг, — как будто вожделел я что-то сказать нам, но так, чтоб этого не слышал больше никто из сослуживцев. Мы же, занятые только друг другом, не очень замечали его «преследования», загадочные полунамёки и напористые взоры — покуда я случаем не направил внимания на этого «шпиона» Славку (так я стал именовать его про себя). И тогда решил идти ва-банк: эх, была — не была!..

Однажды, выходя из курилки, где после обеда толкалось много юных (в числе их был и Ярослав), я, одним глазом хитро подмигнув ему и отозвав кивком в сторону, предложил зайти завтра днем на башню — просто оказать добровольческую помощь: дескать, вдвоём нам никак не разделаться до срока. Только с одним условием: не филонить! «А не то, — добавил я как можно строже, — мы враз другого для себя в ассистенты найдём: на такую непыльную работу хоть какой согласится»…

На немой вопрос Ярослава: как же уладить это с командиром отделения Шостаком? — я, не сморгнувши, твёрдо пообещал: с ним обо всём я договорюсь сам — было б только твоё согласие и желание, Ярослав! С еле скрываемым наслаждением он принял моё предложение, не заставив себя длительно упрашивать. (А чего мне стоило «уговорить» вечно нахмуренного сержанта Шостака — того же, кстати, «дедушку», как и я — и разъяснить ему необходимость второго ассистента — думаю, лишне расшифровывать: запершись после отбоя в каптёрке, мы забавно распили с ним бутылочку «Российской» — и скоро он был готов «подарить» мне не только лишь 1-го бойца, да и всё своё отделение впридачу: «Валька!! Для тебя нужен ассистент, бля? Хочешь — бери хоть какого бойца, только не забудь возвратить позже в целости и сохранности — он ещё и Родине послужить должон!..» Ярослав ли тот боец либо кто другой — не всё ли равно?). И когда на последующий денек на тропинке, ведущей к башне, появился этот стройный, прочно сложенный белорусский боец, уверенно направляющийся в нашу сторону, мы со Стасом переглянулись. И здесь, очевидно, от нашего внимания не могло улизнуть, что лицо Ярослава сияло счастливой ухмылкой — как будто начищенная перед увольнением бляха новобранца!

Вобщем, кому-то было надо и работу начинать — и так мы профилонили сколько времени, ничем не утруждая себя (не считая секса, естественно!), а по нашим загорелым спинам и торсам (молчу о тех скрытых местах под трусами, которые у всех воинов девственно чисты и белоснежны, а у нас со Стасиком так же очень обгорели, как и другие части) вообщем можно решить, что на солнышке мы прохлаждаемся все 24 часа в день, дённо и нощно, и когда успеваем нести службу — навряд ли даже самому командиру полка гвардии подполковнику Баклажанову понятно!

Я произнес Стасу, коварно моргнув в сторону башни:

— Родное сердечко, пойди-ка проветрись, а заодно и кисточкой поработай чуть-чуть! У нас здесь, видишь ли, какой-никакой разговорчик тет-а-тетно будет с юным бойцом.

На что он ехидненько так пропел:

— «Мне сверху видно всё — ты так и знай!..»

— Да ты смотри, бля, — без глупостей там, не сорвись от любопытства! Кто будет собирать позже твои хрупкие косточки? А мы по-быстрому всё решим — и сходу тебя кликнем. Замётано? Ну, иди — иди же, Пикассо, твори!

Стасик, пропыхтя носом, недовольно зыркнул на Ярослава, но ничего больше не добавил — только смачно сплюнул под ноги и понуро ушёл за ведром с краской. И через несколько минут, обычно вскарабкавшись на бочку, принялся старательно докрашивать левую сторону башни (что, кстати, был должен сделать ещё двое суток вспять). А мы со Славкой, досмолив тем временем по сигарете, зашли в сараюху, издавна уж кем-то прозванную «голубым Дунаем» (очевидно, не в честь творящихся в ней наших сексапильных оргий, а просто так, из-за свеженькой расцветки стенок снаружи!) и присели на том самом топчане, который от бессчетных наших со Стасиком «упражнений» почему-либо совсем закончил скрипеть. Ярослав молчком придвинулся ко мне, не ждя «ценных указаний», и потом, отводя куда-то в сторону глаза, нетерпеливо обнял меня правой рукою за талию, а левой стал поглаживать по коленке, неуверенно продвигая руку всё выше и выше по бедру…

Когда его ладонь мягко задела священного бугорка под грубой, выцветшей от солнца хэбэшной материей, пламенный прилив возбуждения кувырком покатился по моему телу. Пелена густого прозрачного тумана опустилась на глаза, а очертания предметов вокруг стали одним и практически неразличимым огромным сероватым пятном. Ярослав задвигал пальцами уверенней и спокойнее, не отрывая вожделённого взгляда от пока ещё укрытого «объекта» его желаний, — и эти манипуляции вызвали во мне ещё более сладкие чувства, вихрем проносясь от головы до самых пяток… Я тихо спросил Славку: дескать, не охото ли ему высвободить меня от мешающей одежки, а заодно — достать и моего «боевого друга», чтоб насладиться им сполна? В ответ он благодушно, улыбнулся и, приблизив лицо, поцеловал меня в губки. Достав поспешно мой член из-под расстёгнутой ширинки, он принялся медлительно дрочить его, уверенно сжимая теплой большой шероховатой ладонью. Когда небольшой ствол потеплел и надулся, превратившись в здоровую сарделину, Славка погрузился перед ним на коленки и с алчностью присосался к нему, чуть успевал я переводить дух. Движения его языка и губ становились решительнее — в ответ я только беззвучно стонал от экстаза и удовольствия, то и дело притягивая на себя голову партнёра, тормоша его бритую маковку…

Я ощущал, как снутри меня что-то катится с несусветной силой — туда, вниз, где Славкин язычок вытворяет самые истинные чудеса, играя с моим хуем — как будто малыш, с экстазом облизывающий сладкого «петуха на палочке»! И вот тут-то, в самый неподходящий момент, нашу «голубую рапсодию» оборвало возникновение Стасика: он (быстрее, из ревности, чем любопытствуя) неслышно появился на пороге, слету начав «катить волну»: мол, что значит весь этот «тет-а-тет»? Подлую измену с каким-то белобрысеньким новичком, да?

Я осадил его, в корне пресекая последующие упрёки и оскорбления в адресок Ярослава:

— Для тебя чего, подруга моя боевая? Не устраивай сцен ревности! Будешь вести себя умиротворенно — и ты получишь моего визави в безвозмездное …использование! Сообразила? — и выразительно поглядел на «шпиона-разлучника»: согласен ли он? Ярослав молчком утвердительно кивнул, не выпуская изо рта засунутый по самые яичка мой уже издавна готовый излиться член…

… Наши сексапильные «упражнения и тренинги» в «голубом Дунае» длилось до поздней осени — практически до самого моего дембеля. Мы тайком пробирались к знакомой башне (даже после того, как все малярно-покрасочные работы были благополучно окончены) — у меня, к счастью, остался в кармашке запасной ключик от сараюшки, служившей для нашей троицы вожделенным пристанищем. Скоро, но, взвод расформировали, разбросав отделения по различным «стратегически-важным объектам», так что встречаться на древнем комфортном топчане всем совместно удавалось всё пореже. Ну и участившиеся дождики, с туманными прохладными сумерками и непроходимой осенней слякотью, никак не содействовали тому, чтоб в нас снова забурлили горячие летние страсти…

Когда мне сказали, что завтра уезжаю домой, я, не помня себя от счастья, ринулся не по кабинетам для дизайна документов, а к своим «боевым подружкам» — Ярославу и Стасику… Весь вечер мы провели около нашей башни — в «голубом Дунае», ставшем для нас самым родным и самым близким! Это было последнее свидание. А наутро, провожая меня до автобуса, стоящего на КПП, Славка и Стас не отрываясь глядели куда-то по сторонам, беззвучно глотая жадные слезы, катящиеся по лицу… Я прочно обнял их обоих — стройных и милых, близких и дорогих моему сердечку. Утёр исподтишка ладонью их промокшие лица, шепнув на ухо каждому: «Я люблю тебя, мой мальчишка! Мы ещё непременно встретимся — только не печалься!» — и махнув на прощание рукою, не оглядываясь, двинулся вперёд, к воротам…

…Целый год они писали искренние нежные письма, полные прелестных и трогательных слов, — прямо до дембилизации, а позже, уже перед самым отъездом из части, сказали адресок в Москве, по которому намереваются пожить вдвоём какое-то время. И через месяц я взял на работе очередной отпуск и махнул к ним, чтоб повстречаться со своими армейскими собратьями — первыми в моей жизни «голубыми» секс-партнёрами.

… Приехав в Москву, я позвонил по обозначенному в письме Стасика телефону. Услышав в трубке мой глас, они разом просто-таки взвизгнули от экстаза и удивления, потребовав незамедлительного приезда. Стремительно растолковали, как добраться на метро самым кратчайшим методом (с 2-мя пересадками, правда). По дороге я успел взять в магазинчике нужный «гостевой наборчик» (выпивку и закуску) — неловко заявляться с пустыми руками! На станции метро, прямо на широкой платформе, меня уже встречали с распростёртыми объятьями оба — и Стасик, и Славка. Кинулись ко мне обыматься и лобзаться, а проходящие пассажиры пялили на нашу троицу глаза и в недоумении удалялись. Забрав мой умеренный багаж, уместившийся в одной просторной сумке-пакете, друзья схватили меня под руки и потащили домой, по пути наперерыв докладывая о последних новостях…

Когда же я, переступив порог квартиры, оказался в просторном коридоре, у меня зависла челюсть от удивления: обстановочка в жилье у друзей была, по моим провинциальным понятиям, просто супер-классная!

Стремительно переодевшись и приняв освежающий душ, я окрикнул Ярослава — не откажется ли он оказать мне такую любезность: нужно бы хорошо пропариться с дороги, а он, я знаю, мастер тереть спинку и делать оздоровительный массаж! Так не поможет ли? Он здесь же примчался на клич — и в течение последующего получаса мы с ним попеременно «массажировали» друг дружке различные части наших тел. Я направил внимание, как Славка поменялся за прошлый год: приметно подрос, окреп и смотрелся по-взрослому полностью мужественно — таким «качком» (помнится, он и в армии отличался подтянутой выправкой и спортивной фигурой, занимаясь тяжеленной атлетикой).

У Стасика тем временем подоспел ужин — он окончил все свои кухонные изготовления и также присоединлся к нам (желая если не умываться, то хотя бы поплескаться с нами). Его загорелое тело оставалось всё таким же ласковым и жарким, он никак не повзрослел за время армейской службы — был как и раньше резв и проворен, как метеорит. И исключительно в лице заметней стало какое-то столичное самодовольство, выражение пофигизма ко всему вокруг. Ко всему — но, очевидно, не ко мне и не к Ярославу, с которым они стали роднее братьев…

Вволю наплескавшись, с шуточками и дружественными похлопываниями мы вышли из ванной, утираясь одним огромным махровым полотенцем и сходу комфортно устроились в кухне. За ужином вспомнили армейские наши «подвиги» в «голубом Дунае», нескончаемые малярно-штукатурные работы на объектах, наряды и всё прочее, связанное с несением службы. А позже, перейдя в комнату, сели на широком диване- Ярослав выключил свет — и мы стали глядеть видик, не так давно показавшийся у Стаса (предки на денек рождения торжественно вручили). На данный момент я уже и не вспомню, как называлась та «голубая» кассета, но точно запомнил, какое неизменное воспоминание оставила она во мне: ведь это был мой 1-ый просмотр гей-эротики (т.е., естественно, если уж сказать откровенно, самой истинной порнухи).

Пока с замиранием сердца я смотрел за действиями героев кинофильма, мои друзья (которые назубок знали кассету, доставшуюся им из-под полы на каком-то привокзальном рынке) не теряли времени даром: с 2-ух сторон лаского голубили меня, стремясь как можно поточнее передать своими действиями в действительности то, что происходило там, на голубом экране телека. И скоро я не выдержал быстрого полета их фантазий и опытных тестов над своим телом — сдался без мельчайшего сопротивления, влившись в их весёлую компанию, как это бывало меж нами и до этого, всего только кое-где год с маленьким вспять.

… Вся ночь прошла на едином порыве, будто бы мы и не расставались совсем, а наши тела ни на минутку не забывали друг дружку, правильно и преданно сохраняя внутри себя теплоту, все запахи и вкусы армейских приятных чувств, каждого извива, каждого мускула, каждой клетки на коже лица, шейки, груди, спины, ягодиц… Заснули, утомлённые нескончаемыми «играми», только под утро, а потом, проспав в обнимку полдня, начали повторять всё с самого начала, добиваясь новых и новых побед в этих сексапильных «соревнованиях». Вобщем, я думаю, для каждого из «команды юности нашей» главной была никак не собственная лихая победа над соперником-партнёром, — мы выше всего ценили наше братство, обоюдный путь к удовольствию, совместные поиски и открытия на тернистой тропе к счастью — если, естественно, под этим словом осознавать не станцию предназначения, а метод передвижения к ней…